Заметки

Мужчина с футляром для виолончели снова ехал в поезде в 23:52. Он спал с первой станции, как и прежде, положив руку на футляр, словно тот мог уехать без него. Я видела его уже четырежды и ни разу не видела бодрствующим, и решила, что не хочу знать, где он играет. Некоторых постоянных пассажиров лучше оставить чем-то вроде погоды.

После эссе о моих кухонных часах читатели прислали мне свои часы, которые тоже шли неверно: спешили, отставали, а в одном случае часы нарочно шли назад. Самое частое отклонение — пять минут. Рекорд — двадцать две минуты: его установила читательница, которая, по её словам, ни разу не опаздывала и ни разу не знала, который час. Имена я не называю. Все эти часы — домашняя тайна.

Большие часы в вокзальном зале делают то, чего я прежде не замечала до этой весны: секундная стрелка движется по кругу чуть быстрее, чем за секунду, а потом замирает в начале минуты и ждёт, совершенно неподвижно, сигнала откуда-то ещё. Затем минутная стрелка скачком сдвигается, и всё начинается снова. Они отсчитывают время, на миг сбиваясь, а потом приходя к согласию. Я могу представить себе способы жить и похуже.

За ночь с плато спустился холодный ветер, и к утру вода в гавани стояла на двадцать сантиметров ниже уровня, обещанного таблицей приливов и отливов. На старых ступенях у рыбного рынка проступила зелёная полоса, которой никто не видел с прошлой зимы. К углу таблицы приливов и отливов, вывешенной на окне конторы, скотчем была приклеена записка, написанная от руки: те же три слова, что и всегда. Мальчик переписывал их в блокнот. Я не стала его останавливать.

На этой неделе я купила подержанный сборник эссе по цене чашки кофе. На его полях, судя по всему, за последние пятьдесят лет писали три разных читателя: один — перьевой ручкой, оставляя одни вопросительные знаки; другой — карандашом, подчёркивая и приписывая «да»; третий — шариковой ручкой, поправляя остальных. Читатель с шариковой ручкой всегда прав, и нравится мне меньше всех. Книга только выиграла от всех троих.

Пекарня за рынком по воскресеньям закрыта. И всё же в четверть десятого открываются два окна, выходящие на улицу, остаются открытыми минуту и снова закрываются. Я наблюдала за этим три воскресенья подряд. Никто не ждал хлеба. Они ждали колокольного звона — по привычке, — а когда он не раздавался, возвращались к своим утренним делам слегка разочарованные и, как мне кажется, немного успокоенные тем, что у недели есть свой распорядок.

Разбирая кухонный ящик, я нашла автобусное расписание за 2009 год, сложенное в восемь раз и мягкое, как ткань. Все маршруты в нём до сих пор ходят. Ни один — в прежнее время. Маршрут № 14 раньше отправлялся в семь минут каждого часа; теперь — в двенадцать. Где-то между этими двумя расписаниями провели совещание, и пять минут из каждого утра передвинули, а никто не помнит, чтобы на это соглашались.

Читательница, выросшая на дальнем берегу, написала, что в тумане паром подаёт два коротких гудка, а не один длинный. Палубный матрос это подтвердил. Длинный гудок подают ясными утрами. Я внесла поправку в эссе и благодарна за неё: ничто не доказывает, что кто-то дочитал до конца, лучше, чем поправка.